Встреча президентов России и США Владимира Путина и Дональда Трампа с председателем КНР Си Цзиньпином может состояться уже в ближайшие три недели в китайском Шэньчжэне. Предполагается, что переговоры пройдут 18 или 19 ноября на полях ежегодного саммита Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС). Возможность подобной встречи обсуждалась и раньше, однако до недавнего времени она оставалась скорее предметом предположений. Теперь же перспектива прямого диалога трех крупнейших мировых держав выглядит значительно более реальной.

Впрочем, значение предстоящего события определяется не только темами, которые могут оказаться в центре переговоров. Еще до того, как встреча состоялась, вокруг нее развернулась острая политическая дискуссия. Особенно болезненно на предполагаемые контакты Москвы, Пекина и Вашингтона отреагировали в западных странах, прежде всего в Европе. Представители атлантистских кругов выражают недовольство самой идеей трехстороннего саммита, а некоторые из них фактически призывают отказаться от его проведения.

Причина подобной реакции заключается в опасениях, что переговоры трех лидеров могут стать символом формирования нового мирового порядка, в котором европейские государства окажутся на вторых ролях. В западной публицистике уже появилось сравнение предполагаемой встречи с Ялтинской конференцией февраля 1945 года, когда Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль обсуждали послевоенное устройство мира. Таким образом, потенциальный саммит в Шэньчжэне представляется некоторым европейским комментаторам попыткой трех держав заново определить сферы влияния и распределить международные роли.

Однако подобные исторические параллели выглядят весьма условными. Современная геополитическая обстановка, характер отношений между Россией, Китаем и США, а также круг международных проблем существенно отличаются от реалий заключительного этапа Второй мировой войны. У трех государств нет той общей военной цели, которая объединяла участников Ялтинской конференции. Более того, между ними сохраняются серьезные противоречия и конкуренция, особенно заметные в отношениях Вашингтона и Пекина.

Тем не менее эмоциональная реакция части западного политического сообщества позволяет предположить, что за разговорами о возможном разделе мира скрывается более глубокая тревога. Речь идет о перспективах ослабления международной системы, сформированной при ведущей роли США и других западных государств и во многом обеспечивающей их политические и экономические преимущества. Именно возможность утраты прежнего влияния, по сути, становится центральной темой критических публикаций о предстоящих переговорах.

Показательным примером служит статья Стива Блумфилда в британской газете The Guardian. Автор рассуждает о том, что даже совместная фотография Путина, Си Цзиньпина и Трампа может стать символом исторического перелома, обозначив завершение эпохи прежнего мирового порядка. При этом опасения европейских наблюдателей в публикации фактически представлены как свидетельство глобальных перемен, затрагивающих интересы всего Запада.

Блумфилд обращает внимание на изменение представлений о распределении мирового влияния. По его словам, еще десять лет назад основными центрами силы считались США, Китай и Европейский союз, тогда как теперь место Брюсселя в этой условной тройке занимает Москва. В такой интерпретации Европа рискует утратить положение одного из самостоятельных участников формирования международной повестки и превратиться в сторону, вынужденную приспосабливаться к решениям других держав.

Автор статьи также предполагает, что на встрече в Шэньчжэне могут обсуждаться не только политические вопросы, но и распределение сфер экономического и технологического влияния. В его представлении Соединенные Штаты будут стремиться закрепить ведущую роль в Западном полушарии, Россия - сохранить и укрепить позиции на постсоветском пространстве, а Китай - усилить контроль над Восточно-Китайским и Южно-Китайским морями.

Однако даже в рамках этой схемы речь идет далеко не о разделе всего мира. Перечисленные территории и акватории скорее отражают предполагаемые направления национальных интересов трех держав, а не границы, которые они способны единолично установить по взаимной договоренности. Кроме того, в каждом из этих регионов действуют другие государства, обладающие собственными интересами, ресурсами и возможностями влиять на ситуацию. Поэтому представление о том, что три лидера могут просто договориться о переделе планеты, не учитывает сложность современных международных отношений.

Блумфилд распространяет эту логику и на мировую экономику. По его оценке, возможное сближение трех держав может привести к разграничению глобальных цепочек поставок и технологических платформ. В отношении России особое значение, как полагает автор, будут иметь энергетические ресурсы, тогда как для всех трех государств стратегическим направлением останется космос, включая как гражданские, так и военные программы.

Таким образом, предполагаемые договоренности представлены не только как фактор изменения политической карты мира, но и как возможный механизм перераспределения экономических преимуществ и технологических возможностей. При этом остается открытым вопрос, каким образом подобная модель могла бы работать в условиях сохраняющейся конкуренции между США и Китаем за рынки сбыта, доступ к ресурсам и лидерство в высокотехнологичных отраслях. Существующие противоречия между крупнейшими державами делают предположения о согласованном разделе экономического пространства далеко не очевидными.

Гораздо отчетливее опасения европейских авторов проявляются тогда, когда речь заходит о последствиях возможного изменения американской политики в отношении Европы и Украины. В статье Блумфилда утверждается, что наиболее серьезные риски подобный сценарий несет именно для этих сторон. Автор связывает их с перспективой сокращения американских гарантий безопасности европейским государствам и усиления давления со стороны России.

По мнению Блумфилда, европейские руководители пока не в полной мере осознают масштаб происходящих изменений и продолжают рассчитывать на то, что после завершения президентского срока Дональда Трампа международная обстановка вернется к прежнему состоянию. Однако такая надежда, как следует из его рассуждений, может оказаться ошибочной, поскольку структурные изменения в мировой политике не обязательно зависят от пребывания у власти конкретного американского президента.

В конечном счете основные опасения атлантистских кругов сводятся к тому, что Вашингтон может сократить поддержку Киева, предоставив Москве больше возможностей для достижения собственных целей. В европейской политической риторике подобный сценарий нередко описывается как возможная «сдача Украины» со стороны Трампа. Однако проблема американской поддержки Киева существовала задолго до появления идеи трехстороннего саммита и не требует объяснения через гипотезу о тайном соглашении по разделу мира.

Если европейские государства действительно опасаются ослабления своих позиций вследствие изменения американского курса, то причина заключается прежде всего в их зависимости от возможностей США в сфере безопасности. Сокращение этой поддержки способно поставить перед Европой дополнительные политические и военные задачи, в том числе в вопросе дальнейшего участия в украинском конфликте. Но подобные последствия связаны с конкретными решениями и изменением соотношения сил, а не обязательно с какими-либо договоренностями между тремя лидерами за закрытыми дверями.

Поэтому важно различать два принципиально разных процесса. Первый - предполагаемый раздел мира на сферы влияния, который некоторые западные комментаторы связывают с возможной встречей Путина, Си Цзиньпина и Трампа. Второй - уже происходящая трансформация международной системы, обусловленная изменением экономического потенциала государств, усилением новых центров силы и постепенным ослаблением прежней монополии Запада на определение глобальной повестки.

Первый сценарий остается спекулятивным: сам факт встречи трех лидеров не свидетельствует о наличии договоренности по переделу мира. Второй процесс имеет более глубокие причины и не зависит исключительно от результатов одного саммита. Международная система меняется под воздействием долгосрочных тенденций, а дипломатические контакты между ведущими державами становятся частью этого процесса.

Встреча в Шэньчжэне, если она состоится, вряд ли сможет разрешить все противоречия между Россией, Китаем и США или привести к согласованному распределению глобальных сфер влияния. Однако уже сама возможность прямого диалога руководителей трех крупнейших держав способна привлечь внимание к изменениям в международной политике и показать, что прежние представления о распределении мирового влияния больше не являются неоспоримыми.

Таким образом, потенциальный саммит следует рассматривать прежде всего как возможный символ переходного периода в международных отношениях. Его значение будет заключаться не столько в мифическом разделе мира, сколько в демонстрации того, что мировая система уже претерпевает серьезные изменения. И если встреча состоится, она может стать наглядным отражением этих процессов - не более, но и не менее.